Эйлин о коннор про рецепты с помидорами

Рецепты из помидор

Я хочу рассказать вам про своего Кота.Не про того прекрасного рыжего, который с маниакальным упорством падает мне на голову.У нас есть еще один. Самый обычный, полосатый, с буквой «М» на лбу.

Десять лет назад мы с мужем отправились в театр на спектакль, который давно хотели посмотреть. Вышли из подъезда — нарядные, красивые, предвкушающие прекрасный вечер — и услышали из мусорного бака тихий писк. Было понятно, что пищит не крыса, и муж заглянул в бак.

В плотно завязанном пакете, который мы вытащили из груды очистков, оказалось пятеро червячков, кошкиных детей. Но копошился и разевал пасть только один.Он был совсем маленький. Даже не похож на котенка. И от него воняло подгнившим мусором.Мимо проходила женщина, увидела, что мы держим в руках, и сочувственно бросила:— Оставьте вы его, ребята! Всех не спасешь. Видите, у него еще даже глаза не открылись!

Глаз у червячка и правда не было. Вместо них — какие-то прорези для пуговиц.

Мы с мужем посмотрели друг на друга, и как-то сразу стало ясно, что на спектакль мы сегодня не попадем.

Не буду рассказывать, как мы выкармливали этого Кота. Поразительно, что мы его не угробили в процессе. А когда Кот подрос, наша квартирная хозяйка попросила нас избавиться от него. Мы тогда сидели на мели, и переезд на другую квартиру сожрал остатки наших жалких сбережений.

— Это все ты виноват, — злобно сказала я Коту (его назвали Степкой). — Помер бы себе тихо с собратьями, и не было бы от тебя проблем.

Кот щурился и смотрел снисходительно.

Потом у нас родилась дочь. Не могу сказать, что Кот стал ей нянькой. Скорее, наоборот: довел и без того развитые навыки растворения в воздухе до совершенства. Как-то раз до смерти перепугал бабушку, выскочив на нее из наволочки. В другой раз забрался на полку с мягкими игрушками, и когда муж полез доставать медведя, на него из темноты высунулась хмурая кошачья рожа. Муж до сих пор отказывается без фонарика изучать содержимое полок.

Иногда Кота одолевала тяга к путешествиям. Однажды в страшной спешке мы выбежали из дома, опаздывая на самолет, прыгнули в такси и закричали, что нам нужно быстрее-быстрее-быстрее-пожалуйста! Таксист послушался и рванул очень резво. Поэтому мурлыканье из сумки мы услышали только на полпути к аэропорту. Когда сумку открыли, Кот заткнулся и прикинулся ветошью. На самолет мы, конечно, опоздали (хотя я предлагала мужу сделать вид, что никакого котика с нами нет, и забыть его в такси).

На старости лет он освоил позу «котёнок табака» и в прошлом году застрял под диваном. Лежал, распластавшись, и злобно орал, чтобы его вытащили. Когда его потащили, он заорал, что с ума мы сошли что ли, идиоты, не трогайте ноги! Они же могут оторваться! А когда диван приподняли и он выбрался, то презрительно сплюнул в нашу сторону и ушел зализывать психологическую травму.

Вообще он довольно угрюм. Иногда на него нападает депрессия: тогда он смотрит на всех мрачными глазами, на любое предложение отвечает грубой бранью и старается заныкаться в тихий угол (в этом мы с ним похожи).

Но когда мы с мужем ссоримся, Кот впадает в отчаяние: бегает то за одним, то за другим, и безмолвно укоряет нас обоих. Он мечется, он почти плачет, он выглядит таким перепуганным и жалким, что можно сделать только одно: немедленно помириться, чтобы животное не страдало.Что мы и делаем.

Но Кот бьет меня мягкой лапой.Что тебе, Стёпушка? Чем ты недоволен?Кот смотрит с насмешкой и приоткрывает пасть с мелкими белыми зубами.

Но я подвернулся под ноги, когда ты уже шагнула к двери, и ты споткнулась об меня и упала. Плохо упала, ударилась локтем и заревела. А Он же не может, когда ты плачешь. Его же начисто вышибает этим твоим мяуканьем. Он бросился к тебе — теперь вспомнила, правда? — и ты никуда не ушла.

Ты до сих пор думаешь, что это люди спасают котов? Взрослая женщина, а все такая же бестолочь. Это коты спасают людей. Выбирают себе из тех, кого по силам защитить, и оберегают всю жизнь, и хранят.

Чеши меня, чеши! Что значит — я балбес? Что ты смеешься? Ой-ой-ей, чеши вот тут! Нет, повыше, повыше!»

И раскидывается, и мурлычет, и глядит на меня зелеными своими глазами, а в них отражается мусорный бак, и маленькие мужчина и женщина, которых Кот бережно вытаскивает из мусорных очистков за шиворот, как котят, сажает на пушистый загривок и уносит с собой.

Я смеюсь и чешу ему за ухом, а он бежит, покачиваясь, неся меня на спине.

April 1st, 20171 апреля )
Оригинал взят у в 1 апреля )В общем, всех с первым апреля, а главное – меня! ).

March 21st, 20175.00
Оригинал взят у в 5.00По утрам кот поёт. У большинства котов его породы не мяв, а убедительное воркование. В нём слышны невозмутимые интонации гостя, которому нет нужды быть грубым с деревенской хозяйкой. Хлеб давай, милая. И млеко. И яйки. Всё давай, только без резких движений. Кот Матвей не таков.

March 21st, 2017К и Ч
Оригинал взят у в К и ЧЛадно, давайте начистоту. О чем в действительности повествует история красавицы и чудовища, если отвлечься от сказочной мишуры?В своём логове живёт холостяк. Дом его в скотском состоянии, и сам он зверьё зверьём: ногти не стрижены, шея не мыта, руки в цыпках и разжирел до неприличия. Крыша течёт, стены отсырели. Электричество отключено за неуплату.И вдруг в этом хлеву появляется женщина.

March 22nd, 2016Как всё было на самом деле, или новая версия Кота в сапогах
Оригинал взят у в Как всё было на самом деле»А Кот в сапогах стал знатным вельможей, – рассказывали про него. – И с тех пор охотился на мышей только изредка».Слегка поправляя классика, существует ложь, наглая ложь и счастливые финалы сказок. Людей хлебом не корми, дай только присобачить к чему-нибудь хэппи-енд. К своим-то жизням не всегда получается, вот они и отводят душу на чужих.На мышей кот охотился изредка, потому что после съеденного великана у него от них начиналась изжога. «Психосоматика как пить дать, — грустно думал он, провожая взглядом очередную несостоявшуюся добычу. — А что я могу поделать?»Само собой, вокруг визг, писк, крики и опрокинутые табуретки. Мышь тем временем с достоинством удаляется под плиту в приятной компании шмата сала.А Маркизу потом кухаркины жалобы выслушивать: «Ваш кот даже мышей не ловит!»И вельможество продлилось недолго. Ровно до того момента, как наследник Маркиза и Принцессы расчихался, дёрнув его за хвост.Что тут началось! «Аллергия! Аллергия! Ах, у нас в роду непереносимость кошек!»Ну и выставили за милую душу.Маркиз сам лично сапожки вынес. «Ты, – говорит, – извини, брат, что так вышло». И глаза отводит в сторону. Совестливый! Совестливые хуже всего. Сделают гадость, а мстить им никак не получается, поскольку понятно, что и так мучаются. Даже в ботинки не нагадишь: куража не хватает. Тьфу!»Я за тебя не беспокоюсь, – говорит. – Ты же котик! Вас все любят».И дверь замка закрыл изнутри. Как иллюстрацию к всеобщему обожанию.А кот побрёл навстречу любви и признанию.

February 11th, 2016

Про семью

Если уж начистоту, Витя был несколько туповат. «А это голова, я в нее ем», – говорил о нем сосед Померанцевых, язвительный Лев Маркович – бывший хирург, умница, пропойца и страшный грубиян.

Но говорил, конечно, не в лицо Померанцевым. Ибо даже Лев Маркович, готовый задирать всех и каждого с азартом забияки-фокстерьера (и имевший с последним неоспоримое внешнее сходство), в общении с кротким Андреем Борисовичем и сам становился на удивление сдержан. Так же вежлив он был с милейшей Ольгой Яковлевной и лишь сердито улыбался, слушая ее рассказы о жизненных перипетиях сына.

Витя женился рано. Жена оказалась глупа и твердолоба, и в противовес ее овечьей упертости Витя замкнулся и стал еще упрямее, чем был. Семейная жизнь после трех лет боданий предсказуемо закончилась разводом, но целый год они по инерции еще волочили за собой вериги скандалов и кандалы склок о дележе имущества.

Получив свидетельство о разводе, Витя немедленно отправился в загс, чтобы жениться снова. На каком этапе неудачной супружеской жизни подобрала его Ирочка, так навсегда и осталось загадкой, но Виктор расписался с ней быстрее, чем родители успели выговорить: «Дружочек, повременил бы ты со свадьбой».

Вторая жена была миниатюрная ясноглазая женщина с кудряшками; ее портило небольшое косоглазие, но Витя находил его прелестным. В памяти был еще свеж свирепый овечий взгляд исподлобья, которым награждала его бывшая супруга в преддверии очередных боев. В том, что теперь даже в редкие минуты ссор прямо на него смотрел максимум один глаз, было что-то невыразимо успокаивающее.

Андрей Борисович и Ольга Яковлевна последние тридцать лет проводили лето под Каширой. Домик их был очарователен: маленький, но уютный, и при нем такой же уютный садик с плетистыми розами и посыпанными гравием дорожками, и все это на высоком берегу реки, в окружении черемухи и яблоневых садов. Супруги любили наблюдать из беседки закат над рекой, частенько к ним присоединялся и Лев Маркович, и они неспешно потягивали домашнее вино под интеллигентный разговор. Рядом с достоинством восседал такой же интеллигентный воспитанный кот, пушистый как гусеница.

Когда Витя с женой приехали первый раз на выходные, родители приняли их приветливо. Угощали молодоженов малиной, устроили рыбалку, а после жарили карасиков в сметане.

– Мы теперь одна семья! – сказал на прощанье очень довольный Витя.

– Я счастлива, что вы приняли меня как родную! – сказала Ирочка и прослезилась.

Через неделю они привезли с собой мальчика Игорешу, сына Иры от первого брака. Придурковатый девятилетний Игореша сосредоточенно обломал всю малину, швырял гравий в ошеломленного кота, а на вечерней рыбалке свалился с мостков в воду и успел наораться до истерики, пока его переодевали в сухое.

– Папе уже семьдесят три, – скорбно шепнула Ирочка.

– Он теперь вроде как и наш родственник! – подхватил Витя.

И поцеловал жену в выпуклый лобик.

В очередную субботу из машины, остановившейся перед домиком Померанцевых, выбрался сухой, как вобла, старичок. Оглядевшись, он смачно харкнул в палисадник, на негнущихся ногах проковылял в дом, рухнул на кровать и захрапел.

Отдохнув пару часов, старикашка выполз наружу и наткнулся на Ольгу Яковлевну.

– Херлис-перлис-вэбеня? – раздраженно прохрипел он, хлопая себя по карманам в поисках сигарет.

Ольга Яковлевна не поняла смысла этого выражения, но уловила его скрытую музыкальность и внутреннее родство с забытыми детскими считалками, а потому решила, что ее одарили образцом народного фольклора.

– Рада, что вам здесь нравится, – сказала она, неуверенно улыбнувшись.

Петр Иваныч молча треснул по шее несущегося мимо Игорешу и с наслаждением пукнул.

Перед отъездом сына родители отозвали его в сторону и, отец, стесняясь, намекнул, что следующие выходные они хотели бы провести с Ольгой Яковлевной вдвоем.

Витя перестал улыбаться.

– Ты имеешь в виду, что вы не хотите меня видеть? – прямо спросил он.

Андрей Борисович беспомощно оглянулся на жену.

– Мам, ты же знаешь, как я работаю, – проникновенно сказал Витя. – Всю неделю как раб на галерах. Могу я хоть в выходные отдохнуть с вами?

Ольга Яковлевна заверила, что может.

– Если не хотите, чтобы я приезжал, так и скажите!

Родители переглянулись. «Хотим, но без твоей жены» – произнести такое вслух просто немыслимо! Витя любит ее, он будет страшно оскорблен. Ссора, скандал, смертельная обида, разрыв отношений – и они потеряют единственного сына.

– Ну что ты, – с извиняющейся улыбкой возразила мама. – Разумеется, хотим.

В субботу Лев Маркович проснулся от лая. Пес брехал на участке соседей.

– Мы не могли не взять Грея, – говорила Ира под звенящий гав спаниеля, ввинчивающийся в мозг, точно гудение бормашины. – Папочка без него скучает.

Компания любимого питомца, очевидно, пошла Петру Иванычу на пользу: он почувствовал себя значительно непринужденнее и после обеда, сытно рыгая, отправился на прогулку. Андрей Борисович нашел его в саду: старикан задумчиво мочился на любимые розы Ольги Яковлевны, восхищенно матерясь себе под нос. Грей тем временем разрыл клумбу и теперь лежал, вывалив язык, на куче земли, в окружении истерзанных настурций.

Заметив остолбеневшего хозяина, Петр Иваныч нисколько не смутился. Неторопливо закончив свое дело, он застегнул ширинку, окинул взглядом зеленеющие сады, ленивую реку, дальние луга за рекой и удовлетворенно прокряхтел:

Под вечер Ольга Яковлевна внезапно почувствовала, что у нее тяжело бухает в затылке: должно быть, от перемены погоды, объяснила она Льву Марковичу, к которому пришла за лекарством от мигрени.

– Ваши-то уехали? – поинтересовался сосед.

Ольга Яковлевна покачала головой.

– Гнали бы вы их в шею, – ласково посоветовал Лев Маркович, роясь в ящике. – Я вам как врач рекомендую.

– Ну что вы такое говорите, – укоризненно сказала Ольга Яковлевна. – Неужели можно выгнать собственного сына?

Сосед пожал плечами:

– Пусть сам остается, а вся его приблудная кодла идет к чертям.

– Они теперь одна семья, – вздохнула Ольга Яковлевна.

– Любишь меня – люби мою жену? – Лев Маркович нашел, наконец, упаковку «Но-шпы» и протянул ей. – Дождетесь, что в следующий раз вам сгрузят прабабку с сенильной деменцией.

Некоторое время Ольга Яковлевна всерьез боялась, что шутливая угроза соседа окажется пророческой: она плохо спала и вскрикивала во сне – снилось, что подъезжает грузовик сына и оттуда высыпается отряд идиотов в камуфляжной форме, а за ними выглядывает Ирочка, грозя пальцем. Чушь какая, думала она, проснувшись, и откуда грузовик, когда у Вити седан.

Но внезапно из города позвонил озабоченный сын: Петру Иванычу стало плохо, они отправляют его в больницу.

Узнав об этом, кроткий Андрей Борисович совершенно неожиданно для самого себя горячо возжелал, чтобы в этой же больнице гнусного старика хватил удар, и он скончался на ржавой койке, не приходя в сознание.

Но вместо того, чтобы тихо уйти в мир иной, Петр Иваныч вернулся к жизни. И не просто вернулся, а буквально восстал из больничных простыней, как феникс из пепла.

Когда Витя позвонил снова, голос его звучал насмешливо, но тепло.

– Старикан-то наш того, женился! – Он рассмеялся. – Живчик, черт возьми. Еще побегает!

Андрей Борисович позеленел и привалился к стенке.

– Семья расширяется! – пошутил Витя, выгружая из машины набитые сумки. – Познакомьтесь: Клавдия Игнатьевна.

– Можно попросту – Клава, – кокетливо разрешила гостья и улыбнулась, озарив и без того ясный день сиянием золотых зубов.

– Жена! Да убоица мужа своево! – хрипло завопил новоиспеченный супруг и облапил молодую за необъятный зад, обтянутый леопардовыми лосинами.

В августе Витя получил долгожданный отпуск и, взяв семью, рванул на две недели в Каширу. Они уже давно приезжали на дачу как к себе домой, обсуждали, где лучше ставить мангал для шашлыков, целыми днями смотрели телевизор, который Витя повесил в доме специально для Клавы и Петра Иваныча – «уважил стариков» – и горячо спорили о необходимости беседки.

– Да лааан, пусть стоит! – ныл Игореша, понемногу выцарапывавший на деревянной стене обнаженного мужчину с некоторыми гипертрофированными органами.

– Нахер, – убедительно аргументировал Петр Иваныч.

По вечерам Ирочка приносила на лужайку маленький переносной магнитофон, и взрослые потягивали пивко под веселые звуки истинно народной радиостанции «Шансон».

– До чего же хорошо, когда вся семья с тобой! – говорил разомлевший Витя.

– Йоптыть! – соглашался Петр Иваныч.

Изредка в глубине сада мелькали две фигуры и снова таяли в темноте. Случайный прохожий мог принять их за призраков, но то были Ольга Яковлевна и Андрей Борисович, тихо крадущиеся среди яблонь. Они приобрели привычку двигаться бесшумно, говорить шепотом и не выходить из своей комнаты без острой необходимости. Что касается кота, он давно переселился ко Льву Марковичу.

Пару раз они все-таки попадались Клавдии Игнатьевне, и тогда она, подхватив их, как щенят, радостно волочила за собой, приговаривая «музыкальная, блин, пауза!». Клавдия оказалась пылкой любительницей романсов, и если ее исполнению и недоставало мелодичности, то душевности хватало с избытком.

– У церкви стояла карета! – голосила она. – Там пыыышная свадьба былааа!

Ирочка каждый день обходила сад, хозяйским глазом оглядывая заброшенные клумбы – они с Витей прикидывали, где будут делать площадку для второго ребенка.

– Все гости нарядно одеты! – раздавалось над рекой, и перепуганные птицы снимались с веток. – Невеста всех краше была!

Откуда начался пожар, так и не узнали. То ли Петр Иваныч не потушил окурок, подымив в беседке, то ли плохо залили угли после шашлыков, но вспыхнуло быстро и весело. Огонь живо пробежал по деревьям, попробовал на вкус поленницу и радостно вцепился в стены дома, урча и потрескивая от удовольствия.

Когда все закончилось, от домика с садом осталось только дымящееся пепелище, посреди которого торчала чудом уцелевшая стена беседки – та самая, на которой Игореша наконец-то завершил свой рисунок.

Собравшись вокруг нее, погорельцы застыли в гробовом молчании. Прошла минута, и вдруг стенка покачнулась и рухнула, подняв вверх тучу золы.

– Ы-ы! – взвыл Игореша, оплакивая погибший шедевр заборной живописи.

Его вопль послужил сигналом остальным.

– Ааа-ааа-ааа! – голосила Клава, от потрясения первый раз в жизни точно повторяя мелодию романса.

– Не уберегли! – раскачивался Витя.

– На сколько застраховали? На сколько? – повизгивала Ирочка.

– Херак – и трындец, – хрипел Петр Иваныч.

Да ведь только что! – витало в воздухе невысказанное, – ведь буквально только что сидели! пели! пили! жрали! А теперь что же? Ррраз – и исчезло! Сгорело! Пропало! Развеялось!

– Уж не спою, выходит, – рыдала Клавдия.

– Беседочка, и та! – утирал слезы Витя.

– Шашлычки! – горевал Игореша.

– Куда ребенка на лето? – вторила Ирочка.

Одна и та же ужасная мысль понемногу охватила всех, прошелестела ветерком, зрея глубоко в нутре осознанием полной, невероятной катастрофы.

– Что же мы?..

– Где же мы?..

– Как же мы?..

И наконец вырвалась наружу слаженным стоном пяти глоток:

– Куда же мы теперь денемся?!

Но не успело затихнуть горестное эхо, как раздался странный звук. Ни один из горюющих поначалу даже не понял, что это, а поняв, отринул догадку как невозможную.

Смех был чистый, искренний и самый что ни на есть радостный.

– Эт-т-т-то что? – наливаясь яростью, прошептал Витя. – Убью!

Но вынужден был заткнуться, ибо глазам его открылось невероятное.

Смеялся Андрей Борисович. Хлопал себя по бокам, сгибался пополам и хохотал от всей души.

Витя поменялся в лице.

– И правда, куда же вы теперь? – едва выговорил Андрей Борисович, похрюкивая от смеха.

– Замолчите! – вдруг взвизгнула Ирочка.

Но на этот раз Андрей Борисович не подчинился. А за мужем и Ольга Яковлевна зашлась в звонких руладах. Не истерический, не дикий, не безумный, а самый что ни на есть веселый смех разносился над сгоревшим домом.

И спаниель Грей отозвался на него – единственный из всех – одобрительным лаем.

Про порядок

Записная книжка разбухает от невозможно прекрасных, упоительных историй про людей, которые – тут я рву на себе волосы – не пристегнешь ни к одному детективу.

(Нет, пристегнуть-то можно. Но искусственность этого образования будет очевидна).

Одна из моих любимых – про мужчину, составившего «Реестр расположения вещей». В собственной квартире. Потому что жена и дети (двое), никогда ничего не кладут на свои места, и это выводит его из себя. Неужели так трудно запомнить, где что лежит!

Он сухарь, педант, он из тех, кто не может зайти в собственный туалет, не опрыскав все дезинфицирующим раствором, если до него там побывал кто-то из гостей. Не переносит шум, идиотские шутки (то есть практически все, потому что умных шуток, с его точки зрения, очень мало) и беспорядок. Если бы я писала книгу с подобным персонажем, то основной загадкой было бы, как его жена родила от него двоих детей.

Однако дети есть, погодки. Они умные, нервные, любят мать, и конечно, вырастая, оба смываются из дома при первой же возможности.

Но реестр-то он составляет еще тогда, когда они живут вместе. На обычном альбомном листе мелким каллиграфическим почерком записано, где что должно находиться. Книги – на книжных полках. Вазы – на столе и подоконнике. Деревянная кошечка, что привезена коллегой из Египта – на телевизоре. И так далее.

Если жена достает книгу из шкафа, читает ее, а потом забывает на полу возле кресла, он спокойно, но настойчиво предъявляет ей «Реестр». Если дети разбросают по столу пластилин, их ждет «Реестр»: из него следует, что на столе пластилина быть не должно. Отныне это скрижали формата А4, заламинированные (потому что он предусмотрительный человек), вечные, не подлежащие пересмотру.

Со временем нужда в «Реестре» почти отпадает. Однако лист по-прежнему лежит, блестя пленкой, на полке под телевизором. Это – красный угол комнаты, а «Реестр» – его икона: о нем помнят всегда, и боже упаси нарушить идеальный порядок. Раз в неделю с ним сверяются: ритуал, подтверждающий, что мировая гармония существует. Что бы ни происходило во внешнем мире, здесь все остается на своих местах раз и навсегда – так, как однажды было заведено.

И вот проходит лет пять.

Дети поступают в институт и всеми правдами и неправдами разбегаются по общагам и съемным квартирам. По случаю дня рождения одного из них собирается семейное торжество: приезжают родственники, бывающие тут раз в десять лет, и неожиданно все проходит на удивление хорошо. Вино, жареное мясо, даже танцы. Поздно вечером все, включая детей, разъезжаются.

А утром, проводив супруга на работу, их мать берет «Реестр», чтобы протереть пыль в красном углу, и видит страшное. Пленка с одной стороны оторвана, и красным маркером поперек всего листа с безупречными каллиграфическими буковками размашисто начертано два слова: ВЖОПУ и НАХЕР.

На святыне. На «Реестре». «Вжопу». Слитно, что в какой-то степени добавляет в это кошмарное происшествие ноту глумления.

Жена оказывается в положении человека, на руках которого труп соседа, неизвестно как попавший в ванную комнату, с пояском от ее халата на горле. Ситуация катастрофическая. Те черствые люди, которые сейчас мысленно предложили ей выкинуть к черту испоганенный «Реестр», а перед ошарашенным мужем, как только вскроется пропажа, исполнить танец освобожденных женщин востока, недостаточно реалистично поставили себя на ее место.

Вы только представьте: двадцать лет брака с этим человеком. Двое детей. Она двадцать лет балансирует на канате, сдерживая, собирая, примиряя всю семью, сглаживая острые углы, где-то идя на уступки, где-то проявляя чудеса дипломатии. И все это рухнет к черту, когда муж увидит «Реестр» с нахером и вжопой.

Потому что он не простит. Вся родня будет у него под подозрением, больше не случится вечеринок, совместных праздников, ужинов, и даже каждый приезд их собственных детей будет отравлен страшным сомнением: не они ли? Ведь, положа руку на сердце, могли, могли, думает она в ужасе. И дядя Слава мог, и жена его могла, да что там – никого нельзя исключить!

Вариант, что кто-то один признается и возьмет на себя роль козла отпущения, она отбрасывает сразу. Не признается. К тому же, если это кто-то из ее детей, она не желает, чтобы они признавались.

Что остается? Переделать проклятый «Реестр»? Но, во-первых, ей не удастся скопировать почерк мужа. Во-вторых, даже если бы это и получилось, и она сделала новый экземпляр – разумеется, человек вроде ее мужа распознает подделку, едва лишь дотронувшись. Запах, мелкие детали – нет-нет, исключено, так выйдет еще хуже.

И в конце концов она находит решение.

Оно совершенно логично. С важной оговоркой: для нее и в ее положении.

Что, сразу писать ответ, или будут версии?

Признаюсь честно: у меня с ответом было бы туго. Не потому, что у меня отказывает воображение – скорее, наоборот. Когда я ставлю себя на ее место, когда мысленно беру в руки этот проклятый лист, то представляю, как муж третировал всех нас, как собственный психоз он возводил в закон для всей семьи, а я изо всех сил старалась сделать жизнь детей более сносной, и я была уверена, что у меня все получилось, вчерашний вечер – лучшее тому доказательство! И что же? Тут-то меня и ждало полное крушение. Он не простит никого из нас, думаю я. Мы все станем для него олицетворением хаоса и глумления. И, поняв это, я беру самую тяжелую вазу (подоконник, слева за фикусом) и сажусь дожидаться мужа. А когда он возвращается, разбиваю ему башку вазой и смеюсь, глядя на получившийся беспорядок.

Но ответ, конечно, довольно очевиден.

Да, она подожгла тот угол, где был телевизор.

Поставила гладильную доску, включила утюг. И «забыла» его на ткани, а сама выскочила в магазин.

Это она потом рассказала, когда вечером муж вернулся и увидел последствия пожара («Володя! Твой «Реестр!»). На самом деле, разумеется, это все происходило под ее жестким контролем.

Про духовное

Есть у меня знакомый – такой самоуглубленный молодой человек лет сорока пяти. Молод душой, естественно. Я заметила, если некто заявляет, что он молод душой, то лицо и фигура, скорее всего, безжалостному ходу времени сопротивлялись без особого успеха.

Но речь не о том.

Он любитель порассуждать на тему «какая я личность». «Добр ли я? Духовен ли?» – вопрошает знакомый и принимается самозабвенно копаться в движениях своей души, не дожидаясь ответа посторонних. Что они могут понимать, в конце концов.

Однажды случилось так, что я находилась в дурном настроении и не была расположена наблюдать эти мыльные пузыри рефлексии. О чем ему и сказала.

На росте я его снова перебила. «Индивидуум в норме вообще не должен задаваться вопросом «какой я человек», – злобно сказала я. – Что за пустое кокетливое любопытство. Спрашивать надо «что я делаю». Вот из того, что ты делаешь, и вырастает то, какой ты человек».

Нехитрое и довольно спорное это утверждение произвело на моего знакомого неожиданное воздействие. Он воспринял его как оскорбление (хотя ничего подобного я не имела в виду) и запальчиво выкрикнул:

– А сама-то ты чем занимаешься? Вот конкретно сейчас, а?

Не знаю, какого ответа он ожидал. Возможно, я должна была признаться в каком-нибудь откровенном душераздирающем мещанстве вроде маникюра или варки борща, и после этого, найдя в своем глазу не просто бревно, а полноценную лесопилку, устыдиться и зарыдать. Или наоборот: сообщить, что я одной рукой лечу больных лейкемией, а другой разливаю воду и раздаю презервативы детям Африки – и тогда зарыдал бы уже он.

– Брею попу морской свинье, – ответила я.

Это была правда. У меня сидела тогда на передержке свинья чрезвычайной лохматости, приученная терпеть триммер.

Знакомый замолчал. Не знаю, какие бездны открывались ему, пока он осмысливал мои слова. Что можно сказать о личности человека, бреющего свинью? Добр ли он? Духовен ли?

Требовалась универсальная реакция, и мой знакомый не оплошал.

– Не ожидал от тебя! – веско сказал он, ухитрившись очистить голос от налета любых эмоций, так что я вольна была присваивать его словам любое содержание, от «ты удивительная и неповторимая» до «фигасе вы быдло, Алена».

Но судя по тому, что последние три месяца он не звонит, вторая трактовка ближе к истине.

Оцените статью
Всё об овощах
Добавить комментарий